![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
myllirinaЯ давно все ходила вокруг да около «Тихого Дона», хотела почитать, но все не складывалось, а тут сложилось. Почитала. Хожу зараз, как пришибленная…
На самом деле, в начале, когда идет повествование о мирной казачьей жизни, мне так было на душе хорошо! Мое босоногое детство временами проходило в одной из казачьих станиц, и то, как описывает простую жизнь Шолохов, просто в деталях напомнили мне все, что было связано с той жизнью: и говор, и то, как перебрехивались бабки на базаре, да и просто в огороде или через забор, как они грешили и каялись, как ходили на сенокос, как пряли пряжу из козьего пуха и бесконечно вязали платки (это местный бизнес был да и есть, они все всеми хуторами вязали платки, а после сбывали их на север, т.к. там за них давали хорошую цену, но как же вонял иногда этот козий пух!).
Дед после войны работал капитаном пассажирского катера, и станица Вёшенская была одним из центральных судоходных узлов. Начинался сезон (это с разлива и до осени) и дедушка уходил в рейс, а бабушка с ним, билетером на катере, а заодно и следила за дедом :) А мама с сестрой оставались на «сами по себе», а когда наступали школьные каникулы, мама присоединялась к рейсу. Она рассказывала, как однажды в Вёшенской им сказали, что Шолохов с Гагариным в рамках какого-то там события будут кататься на их ПТ-13, ну, естественно, все было выдраено идеально, и, как водится, никто не поехал: постояли на площади, что-то там сделали-наградили-возложили, погутарили, похлопали в ладоши, на том и разошлись.
Рассказы о станицах и о жизни в них, с эдаким налетом романтики, побуждали желание узнать побольше. А тут еще этот ремейк «Тихого Дона» с участием иностранных актеров и иностранного капитала меня просто поверг в шок (ну нифига не похоже на то, как должно быть), и спустя несколько лет наконец то дошли руки до первоисточника.
Так вот, сначала я млела от такого погружения в прошлое, периодически наворачивались слезы какой-то глупой радости. Однако, эта радость оказалась очень кратковременной. Первый раз, не считая сцен рукоприкладства, я споткнулась на свадьбе Григория и Натальи. Я органически не переношу все эти гулянки с попойками и драками, как-то все пошло, противно, по-животному мерзко. Прочитав в самых подробных деталях то, как это было принято, как диктовал многовековой обычай, мне стало тошно, теперь я могу объяснить, почему у нас не было и не будет никакой свадьбы (неприязнь к подобного рода сходкам у меня на подсознании, только свадьба Уильяма и Кэйт заставили слегка потеплеть мое сердце :))
А после началась война…. И то, как в деталях описываются события, какого цвета кишки у раненого, который ползет с лохмотьями вместо ног и просит, чтоб однополчане его добили, какого цвета печенки и что у порубленного сквозь рану видно было, как еще бьется сердце, как меняется цвет кожи, ногтей мертвого, какие оттенки запаха у разлагающегося тела, какие страдания переносит раненый, как цапает пуля за плоть, как она остается в плоти, как вытекают мозги, как целый казачий полк насиловал польскую служанку и выкинул ее в окно, как мародерствовали, как предавали друг друга, как люди сначала от страха проявляли свои животные чувства, а после уже безвозвратно становились животными, как дешево стоит человеческая жизнь, как легко убивать, как, глядя на все это, черствела душа Григория, как после первого собственноручно убитого австрийского офицера он не мог спать, а как после он привык к этой мясорубке и стал одним из винтиков этого жуткого механизма по приготовлению человеческого фарша. И моя душа черствела вместе с ним… Сначала на контрасте с мирной жизнью это все было просто шоком, кто это все придумал, зачем, это же ужасно, какие-то принципы, идеи… Я вместе с героями видела эти ужасные картины, разбросанные изуродованные трупы людей, лошадей, брошенные хозяйства, искалеченные судьбы, сначала это было ужасно, у меня даже появилась хмурая морщинка на лбу, но где-то в середине третьей книги я почувствовала, что уже безразлична к этим подробным анатомическим описаниям, мне уже не так противен этот запах. Но с одной мыслью я так и не могла примириться: мне так хотелось хэппиэнда, но разум мне говорил, что из истории мы уже знаем, чем дело закончилось, так что не тешь себя… Все время проводила параллель с «Войной и миром», все-таки Толстой щадит чувства читателя, он никогда таких жутких подробностей поля битвы не дает, он как бы живописует все в массе без детальной прорисовки, как бы с точки зрения наблюдателя на удалении, ну максимум, что себе может позволить, это кратковременно рассмотреть некоторые детали в подзорную трубку, а Шолохов конкретизирует мелкие подробности в деталях, оттого и жутко становится от увиденной картины.
На протяжении всего повествования я видела, как ломалась судьба мужественного человека, его семьи, его земли, и меня постоянно охватывало чувство беспомощности, что ничего сделать нельзя, все закрутилось, завертелось, и нужно было крутиться и вертеться, нельзя смотреть по сторонам, иначе раздавит. Мужики, вернувшиеся с войны, говорили, что Бога нет, т.к. если бы он был, то не допустил бы того, что люди убивают друг друга, что брат убивает брата и т.д. Каков смысл в этом? Жуть. И скорее всего, это все так и было, судя по детальной правдивости описания мирной жизни, описание событий военного времени не менее правдивы.
Местами я сидела и рыдала, а местами ну так смешно было, что просто до конского ржания:) Без смеха нельзя. И без песни тоже. Везде и всегда звучали простые казачьи песни. Текст почти всегда примитивный, иногда с оттенком пошлости, а все чаще грусть. Какое время, такие песни. А еще степь. Описание степи. Признаюсь, я не люблю степь, мне по духу ближе северные леса и озера, а степь – не мое это… Но то, как преподнес это Шолохов, меня также заставило пустить не одну слезу, за живое берет!
"
... лишь трава растет на земле, безучастно приемля солнце и непогоду, питаясь земными жизнетворящимисоками, покорно клонясь под гибельным дыханием бурь. А потом, кинув по ветру семя, столь же безучастно умирает, шелестом отживших былинок своих приветствуя лучащее смерть осеннее солнце...
Незримая жизнь, оплодотворенная весной, могущественная и полная кипучего биения, разворачивалась в степи: буйно росли травы; сокрытые от хищного человеческого взгляда, в потаенных степных убежищах понимались брачные пары птиц, зверей и зверушек, пашни щетинились неисчислимыми остриями выметавшихся всходов. Лишь отживший свуой век прошлогодний бурьян - перекати-поле - понуро сутулился на склонах, рассыпанных по степи сторожевых курганов, подзащитно жался к земле, ища спасения, но живительный, свежий ветерок, нещадно ломая его на иссохшем корню, гнал, катил вдоль и поперек по осиянной солнцем, восставшей к жизни степи.
...
Степь родимая! Горький ветер, оседающий на гривах косячных маток и жеребцов. На сухом конском храпе от ветра солоно, и конь, вдыхая горько-соленый запах, жует шелковистыми губами и ржет, чувствуя на них привкус ветра и солнца. Родимая степь под низким донским небом! Вилюжины балок суходолов, красноглинястых яров, ковыльный простор с затравевшим гнездоватым следом конского копыта, курганы, в мудром молчании берегущие закрытую казачью славу... Низко кланяюсь и по-сыновьи целую твою преснуюемлю, донская, казачьей, не ржавеющей кровью политая степь!
...
Дождь обновил молодую, но старчески серую от пыли листву. Сочно заблистали яровые всходы, подняли круглые головы желтолицие подсолнухи, с огородов пахнуло медвяным запахом цветущей тыквы. Утолившая жажду земля долго дышала паром...
"
И как сильно в таких лирических отступлениях чувствовалось страдание по мирной жизни на фоне этой безумной войны.
Из локальных потрясений для меня оказались смерть Танюшки (дочери Аксиньи и Григория) и смерть Натальи. Когда я читала строки, как Танюшка уже в забытьи звала маму и просила пить, у меня просто комок к голу подступил, а плакать не могу, мысленно прошу: «Господи, ну только не дай ей умереть, не дай, пожалуйста!», но нет, Господь меня не услышал, она умирает, и тут меня прорывает…. И то, что со мной произошло, я вижу дальше в описании того, что происходило с Аксиньей. Господи, как мне было ее жаль, как же это было ужасно, как же опустела ее жизнь. Не дай бог такие переживания! Как же порой несправедливой кажется жизнь! И как сильные люди оказываются беспомощны! Зачем все эти испытания даются? Есть ли какой-то глобальный смысл во всем?
И да, зачем писать и зачем читать такие книги…. Наверное, чтобы без напоминаний помнили и чтобы безусловно ценили то, что есть здесь и сейчас. А может быть и еще для чего-то… не знаю… Очень тяжело на душе от пережитого….
Но первую часть я все же еще раз в терапевтических целях выборочно перечитаю, уж «дюже» по душе мне казачья мирная жизнь :)
На самом деле, в начале, когда идет повествование о мирной казачьей жизни, мне так было на душе хорошо! Мое босоногое детство временами проходило в одной из казачьих станиц, и то, как описывает простую жизнь Шолохов, просто в деталях напомнили мне все, что было связано с той жизнью: и говор, и то, как перебрехивались бабки на базаре, да и просто в огороде или через забор, как они грешили и каялись, как ходили на сенокос, как пряли пряжу из козьего пуха и бесконечно вязали платки (это местный бизнес был да и есть, они все всеми хуторами вязали платки, а после сбывали их на север, т.к. там за них давали хорошую цену, но как же вонял иногда этот козий пух!).
Дед после войны работал капитаном пассажирского катера, и станица Вёшенская была одним из центральных судоходных узлов. Начинался сезон (это с разлива и до осени) и дедушка уходил в рейс, а бабушка с ним, билетером на катере, а заодно и следила за дедом :) А мама с сестрой оставались на «сами по себе», а когда наступали школьные каникулы, мама присоединялась к рейсу. Она рассказывала, как однажды в Вёшенской им сказали, что Шолохов с Гагариным в рамках какого-то там события будут кататься на их ПТ-13, ну, естественно, все было выдраено идеально, и, как водится, никто не поехал: постояли на площади, что-то там сделали-наградили-возложили, погутарили, похлопали в ладоши, на том и разошлись.
Рассказы о станицах и о жизни в них, с эдаким налетом романтики, побуждали желание узнать побольше. А тут еще этот ремейк «Тихого Дона» с участием иностранных актеров и иностранного капитала меня просто поверг в шок (ну нифига не похоже на то, как должно быть), и спустя несколько лет наконец то дошли руки до первоисточника.
Так вот, сначала я млела от такого погружения в прошлое, периодически наворачивались слезы какой-то глупой радости. Однако, эта радость оказалась очень кратковременной. Первый раз, не считая сцен рукоприкладства, я споткнулась на свадьбе Григория и Натальи. Я органически не переношу все эти гулянки с попойками и драками, как-то все пошло, противно, по-животному мерзко. Прочитав в самых подробных деталях то, как это было принято, как диктовал многовековой обычай, мне стало тошно, теперь я могу объяснить, почему у нас не было и не будет никакой свадьбы (неприязнь к подобного рода сходкам у меня на подсознании, только свадьба Уильяма и Кэйт заставили слегка потеплеть мое сердце :))
А после началась война…. И то, как в деталях описываются события, какого цвета кишки у раненого, который ползет с лохмотьями вместо ног и просит, чтоб однополчане его добили, какого цвета печенки и что у порубленного сквозь рану видно было, как еще бьется сердце, как меняется цвет кожи, ногтей мертвого, какие оттенки запаха у разлагающегося тела, какие страдания переносит раненый, как цапает пуля за плоть, как она остается в плоти, как вытекают мозги, как целый казачий полк насиловал польскую служанку и выкинул ее в окно, как мародерствовали, как предавали друг друга, как люди сначала от страха проявляли свои животные чувства, а после уже безвозвратно становились животными, как дешево стоит человеческая жизнь, как легко убивать, как, глядя на все это, черствела душа Григория, как после первого собственноручно убитого австрийского офицера он не мог спать, а как после он привык к этой мясорубке и стал одним из винтиков этого жуткого механизма по приготовлению человеческого фарша. И моя душа черствела вместе с ним… Сначала на контрасте с мирной жизнью это все было просто шоком, кто это все придумал, зачем, это же ужасно, какие-то принципы, идеи… Я вместе с героями видела эти ужасные картины, разбросанные изуродованные трупы людей, лошадей, брошенные хозяйства, искалеченные судьбы, сначала это было ужасно, у меня даже появилась хмурая морщинка на лбу, но где-то в середине третьей книги я почувствовала, что уже безразлична к этим подробным анатомическим описаниям, мне уже не так противен этот запах. Но с одной мыслью я так и не могла примириться: мне так хотелось хэппиэнда, но разум мне говорил, что из истории мы уже знаем, чем дело закончилось, так что не тешь себя… Все время проводила параллель с «Войной и миром», все-таки Толстой щадит чувства читателя, он никогда таких жутких подробностей поля битвы не дает, он как бы живописует все в массе без детальной прорисовки, как бы с точки зрения наблюдателя на удалении, ну максимум, что себе может позволить, это кратковременно рассмотреть некоторые детали в подзорную трубку, а Шолохов конкретизирует мелкие подробности в деталях, оттого и жутко становится от увиденной картины.
На протяжении всего повествования я видела, как ломалась судьба мужественного человека, его семьи, его земли, и меня постоянно охватывало чувство беспомощности, что ничего сделать нельзя, все закрутилось, завертелось, и нужно было крутиться и вертеться, нельзя смотреть по сторонам, иначе раздавит. Мужики, вернувшиеся с войны, говорили, что Бога нет, т.к. если бы он был, то не допустил бы того, что люди убивают друг друга, что брат убивает брата и т.д. Каков смысл в этом? Жуть. И скорее всего, это все так и было, судя по детальной правдивости описания мирной жизни, описание событий военного времени не менее правдивы.
Местами я сидела и рыдала, а местами ну так смешно было, что просто до конского ржания:) Без смеха нельзя. И без песни тоже. Везде и всегда звучали простые казачьи песни. Текст почти всегда примитивный, иногда с оттенком пошлости, а все чаще грусть. Какое время, такие песни. А еще степь. Описание степи. Признаюсь, я не люблю степь, мне по духу ближе северные леса и озера, а степь – не мое это… Но то, как преподнес это Шолохов, меня также заставило пустить не одну слезу, за живое берет!
"
... лишь трава растет на земле, безучастно приемля солнце и непогоду, питаясь земными жизнетворящимисоками, покорно клонясь под гибельным дыханием бурь. А потом, кинув по ветру семя, столь же безучастно умирает, шелестом отживших былинок своих приветствуя лучащее смерть осеннее солнце...
Незримая жизнь, оплодотворенная весной, могущественная и полная кипучего биения, разворачивалась в степи: буйно росли травы; сокрытые от хищного человеческого взгляда, в потаенных степных убежищах понимались брачные пары птиц, зверей и зверушек, пашни щетинились неисчислимыми остриями выметавшихся всходов. Лишь отживший свуой век прошлогодний бурьян - перекати-поле - понуро сутулился на склонах, рассыпанных по степи сторожевых курганов, подзащитно жался к земле, ища спасения, но живительный, свежий ветерок, нещадно ломая его на иссохшем корню, гнал, катил вдоль и поперек по осиянной солнцем, восставшей к жизни степи.
...
Степь родимая! Горький ветер, оседающий на гривах косячных маток и жеребцов. На сухом конском храпе от ветра солоно, и конь, вдыхая горько-соленый запах, жует шелковистыми губами и ржет, чувствуя на них привкус ветра и солнца. Родимая степь под низким донским небом! Вилюжины балок суходолов, красноглинястых яров, ковыльный простор с затравевшим гнездоватым следом конского копыта, курганы, в мудром молчании берегущие закрытую казачью славу... Низко кланяюсь и по-сыновьи целую твою преснуюемлю, донская, казачьей, не ржавеющей кровью политая степь!
...
Дождь обновил молодую, но старчески серую от пыли листву. Сочно заблистали яровые всходы, подняли круглые головы желтолицие подсолнухи, с огородов пахнуло медвяным запахом цветущей тыквы. Утолившая жажду земля долго дышала паром...
"
И как сильно в таких лирических отступлениях чувствовалось страдание по мирной жизни на фоне этой безумной войны.
Из локальных потрясений для меня оказались смерть Танюшки (дочери Аксиньи и Григория) и смерть Натальи. Когда я читала строки, как Танюшка уже в забытьи звала маму и просила пить, у меня просто комок к голу подступил, а плакать не могу, мысленно прошу: «Господи, ну только не дай ей умереть, не дай, пожалуйста!», но нет, Господь меня не услышал, она умирает, и тут меня прорывает…. И то, что со мной произошло, я вижу дальше в описании того, что происходило с Аксиньей. Господи, как мне было ее жаль, как же это было ужасно, как же опустела ее жизнь. Не дай бог такие переживания! Как же порой несправедливой кажется жизнь! И как сильные люди оказываются беспомощны! Зачем все эти испытания даются? Есть ли какой-то глобальный смысл во всем?
И да, зачем писать и зачем читать такие книги…. Наверное, чтобы без напоминаний помнили и чтобы безусловно ценили то, что есть здесь и сейчас. А может быть и еще для чего-то… не знаю… Очень тяжело на душе от пережитого….
Но первую часть я все же еще раз в терапевтических целях выборочно перечитаю, уж «дюже» по душе мне казачья мирная жизнь :)